| Замечательно написано, я аж вздрогнул |
[Jun. 29th, 2009|01:09 pm] |
ФИШКА
Царев, как всегда, уснул на фишке. Тело вдавлено в диван. Голова лежит ровно. Глаза закрыты.
Я захожу в комнату, аккуратно, по шажку, стараясь не давить сапогами стекло. Два окна дают слишком много света; ближайшая пятиэтажка метрах в пятидесяти прямо перед нами. Все простреливается. Но другой квартиры у нас нет.
Убили, нет? Интересует это меня исключительно с одной точки зрения – запалил ли Царев фишку…
Толкаю его стволом автомата. Живой. Открыл глаза.
Не запалил.
Бью ладонью в лоб:
- Иди на хер отсюда, опездол. Сука, ты нас всех убьешь когда-нибудь, пидрила.
Пиздить его нет никакого желания. Усталость в теле такова, что лишний раз не поднять веки. Спать хочется невыносимо, во рту сладко до приторности. Тошнота и озноб. Сдохнуть бы сейчас, чтобы все наконец-то закончилось.
Да и бесполезно его пиздить. Он всегда засыпает. Ну, не может человек стоять на фишке, ничего не поделаешь, просто садится и закрывает глаза. Сам все понимает, но вырубается. Это сильнее его. Его уже и прикладами валдохали и ногами топтали всей кучей, и лицо разбивали без счета – без толку.
Не любят Царева во взводе. Когда-нибудь его все же запиздят до инвалидности.
Впрочем, так всем лучше будет. И ему и нам.
От осветительных ракет по двору пляшут тени. Танцы преисподней.
Два дня назад выпал снег. Разбитый город подновился, побелел, стал не так инопланетен.
Убитый вчера Эмилем пес валяется посреди двора. Не сожрали. Я думал, вылезет кто-нибудь из подвалов. Либо собаки, либо люди. Живут здесь ещё. Да вчера и сам хотел освежевать, пока теплый был, но привезли сечку, а завтра разделывать поздно будет, к утру совсем задеревенеет.
Ни звука. В пятиэтажке напротив должно сидеть отделение снайперов во главе с Лебедем. Приказ ротного. Они уходят туда по темноте, с задачей отстреливать противника, и возвращаются с рассветом слегка ополоумевшие. За три дня, что мы стоим здесь, так ни разу не выстрелили. Просто уходят, запираются в какой-нибудь комнате и не дышат. Вчера их лежанку кто-то переворошил. Штык-нож оставил: уронил, видимо. Руку даю на отсечение, что с темнотой в эту же пятиэтажку с той стороны приходят и чехи. Сегодня Лебедь будет менять диспозицию. Пятиэтажку эту он ненавидит так, как человек вообще-то ничего ненавидеть не может. Каждую ночь стареет лет на десять.
В следующей пятиэтажке мы, десять человек. А за нами уже – рота, человек сто. Пройти можно, открытого пространства метров двадцать всего получается. Изредка постреливают, сидит там один с берданкой, но еще ни разу не попал. Самое поганое – идти через подсобки магазина. А ходить приходится: я за командира взвода, а ротный каждый вечер к девяти вызывает на совещания. Да и аккумуляторы на станции менять надо.
Справа с гулом догорает частный дом. Вместе с ним - семь человек. Поначалу из огня еще слышались крики. Убил их Алик, чеченец из ополчения Гантамирова, часа полтора назад. Отморозок полный. Девять лет уже воюет. С девяносто первого. Две «Отваги». А самому не больше двадцати пяти. Получилось все как-то по-дурацки просто. Шел мимо, увидел свет, услышала голоса, пересчитал, вмазал из «Мухи». Даже раненных достреливать не пришлось. Из дома никто не выполз. Поорали минут несколько, потом перестали. Если бы не Алик, мы бы их не заметили – под боком сидели, но далековато все же, не слышно. Может, ушли бы, черт его знает. А может, сегодня в наше окно вмазали бы. Тоже достреливать бы не пришлось.
Снег, снег, кругом снег… Он лежит и в комнате. Под окнами намело маленькие сугробики. На книгах, на шкафах, на креслах, на человеческих вещах, которыми совсем недавно пользовались люди, снег лежит ровной тонкой порошей.
Снег внутри человеческого жилья. Снег и холод. Странно это. Неправильно.
Жили здесь чеченцы. Бедные чеченцы. Почти как русские.
Минометчики начинают заградительный огонь. Разрывы методично хлопают во дворе. Становится спокойнее. Через минометный огонь по двору, да еще и освещенному пожаром, точно не полезут. Не додумались мы конечно, надо бы каждый вечер по дому поджигать. Их здесь много, на неделю хватит.
Мины ложатся плотно. И часто. И кучно – все в одну линию, без недолетов. Впрочем, недолеты нам сейчас не страшны, все отделение утрамбовалось в ванную, окон там нет.
Хорошо работают минометчики. Молодцы. Вот бы до утра так.
Одна мина не разорвалась. Пропрыгала через двор, крутясь и отскакивая от мерзлой земли. Упала под ногами – в шести метрах внизу и в десяти в стороне.
По снегу хрустят чьи-то шаги. Показалось? Показалось…
Нет, хрустят… остановился… ждет… опять пошел… Нет, все-таки кажется... Или ходит?
А, хрен его знает. Беру гранату, разгибаю усики, скатываю по ладони вниз. Даже со стула не встаю. Взрыва в минометном огне почти не слышно. Веер осколков шуршит по стене. РГО. Ручная оборонительная. Кидать из укрытия. Под тысячу малюсеньких иголочек на расстояние метров пятидесяти. Если в подвал кинуть, то стены - как будто усердный поп полчаса кропил веником сверху до низу.
Больше не ходит. Или больше не кажется… какая на хрен разница… так спокойнее… утром посмотрю… да наверняка крови не будет, невроз это…
Ставлю пулемет на комод. Сошки скользят по лаку.
Еще четыре часа.
А там утро.
http://starshinazapasa.livejournal.com/5744.html |
|
|
| Читать и френдить |
[Jun. 8th, 2009|12:22 pm] |
***
Мой друг, коллега по Альманаху, ветеран трёх войн, журналист, военный писатель, лауреат всех мыслимых и немыслимых мировых премий в своей области и т.д. и т.п. Думаю, никому его представлять уже и не надо.
Например, эти фотки стали для всего мира лицом войны в Осетии в августе 2008 года: http://www.navoine.ru/life/270
Завёл он в коне концов нормальный действующий ЖЖ - http://starshinazapasa.livejournal.com |
|
|
| Очередная зарисовка Аркаши Бабченко. Сегодняшняя. Чуток под шафе. |
[Jun. 2nd, 2009|10:40 pm] |
***
Лихач
Жизнь, сука. Все хотел забыть. И забыл. Вроде.
А пару месяцев назад иду на работу. Окликают. Я его сразу узнал. Аркаша-Снайпер. Да, он. Работает в соседнем доме.
Сегодня встретились. Посидели. Поговорили. Очень душевно. Вспомнили. Многих.
Лихач заходил в наш дом, когда ему в ляжку зарядило осколком. Перед Крестообразной больницей. Той самой, которая в "Чистилище". Среднего роста молодой парень, лет двадцать пять. Контрабас. Я описал этот момент в "Штурме".
Аркаша знал Лихача под именем "Пекинес". Так они его называли. Пекинеса я не помню.Для меня он был "Лихач". Такой у него был позывной.
Как не помню и того, что на сопке их накрыла наша же минометка. Аркаша говорит, весь взвод. Он вытаскивал.
Еще Аркаша рассказал, что Михалыч, пулеметчик - его я тоже описал в "Штурме" - подорвал себя вместе с чехами на элеваторе в Аргуне. Тот бой я помню. Мы видели его. Взвод Ходоковского окопался на самой крыше элеватора, взорвал все лестницы, все заминировал и сидел наверху несколько дней, спускаясь за водой и жрачкой только посветлу. Их было человек десять. Я заезжал к ним пару раз по связи. Говорил с Михалычем. Он как раз был внизу.
Чехи вышли ночью. Глупо вышли. Их было мало. Взять элеватор они никак не могли бы.
Михалыч очухался, когда они уже зашли в здание. Крутанул машинку и нажал кнопку. Взорвал "МОН-500". Минный комплекс такой. Завалил себя вместе с ними перекрытиями. Его нашли в обнимку с двумя трупами. Неделю возили в бэтэре, нашли где-то утку, которую и таскали из-под него. В Калиновской Михалыч пришел в себя. Выжил. Был награжден двумя орденами.
Спился. Продал все свои награды.
Ещё Аркаша рассказал, что когда стояли в Шатое, с Улус-Керта выходили десантники. Вывозили с собой шестую роту. Три грузовика с трупами.
Не помню. Совсем. А ведь мы слышали тот бой. А ведь я стоял на том мосту - грузовики шли мимо меня...
До этого звонил Фикса. Лет пять назад он оприходовал человека кирпичем по голове. Говорит, осознал себя, только когда начал этого человека, уже лежащего на земле, душить. Заработал срок. Условно. Вышел. Сейчас опять бухает.
Тоже с ним говорили про высоту 13.11. Там мы зажали Хаттаба после того, как он разбил ту самую шестую роту. Или он нас зажал. Хрен его знает. Три дня была война. У нас убило человек двадцать. Но мы навалили больше.
Почти все, что рассказывал Фикса, я не помню. Не помню, как убили Вазелина. Он стал связистом вместо меня, я должен был идти, но не пошел, пошел Вазелин, и комбат навесил рацию на него. Вазелин первым увидел чехов, поднял руку и сказал: "А вон они, чехи-то". Снайпер убил его в лоб.
Не помню, как Дениса перекинуло два раза через голову. Из восемнадцати осколков шестнадцать вытащить так и не смогли. Два в позвоночнике. Не помню, как Жека Комиссаров рассказывал, как контузило и посекло осколками самого Аркашу - мина разорвалась в трех метрах слева.
Не помню, как Злодей, мой взводный, убил из КПВТ срочника.
Это был чужой бой. Не моя война. Ничего из этого я не знаю!
Я теперь другой человек.
Мне повезло. Я вырвался. Я хотел все забыть и забыл.
Я ничего не помню.
Фикса помнит все. До деталей. До минут. Он навсегда остался в том бою. Он и сейчас живет там - на высоте 13.11
Война это не кино. Дембель - не конец фильма. Титров не бывает. Мы все пытались жить дальше.
С Олегом Борисовым мы встречались. Он работал в охране. В пьяной драке нарвался на нож. Уже тогда спивался.
Жека Комиссаров до сих пор контрабасит в Чечне. Девять лет. А хотел открыть свой бизнес. Шил нам шапки из овчины.
Поляк пропил все. Квартиру. Жену. Я видел его на Курском вокзале, когда он третий раз возвращался из Чечни
Поп сел на иглу. На этой неделе Аркаша хочет везти его в монастырь.
А Лихач повесился. Два года назад. |
|
|
| Аркадий Бабченко. Уникальный солдат |
[May. 26th, 2009|10:46 pm] |
***
Что-то размышлял о везении и удаче и вспомнил вдруг старый рассказ друга. Выложу. Вроде, ещё не выкладывал.
Уникальный солдат
Уникальный солдат - это Пиноккио. Пинча. Пиночет. Буратино. Откуда к нему прицепилась эта кликуха, я уже не помню. Но подходила она ему идеально.
Пиноккио был самым чумазым солдатом в батальоне. На лице виднелись только глаза и зубы - все остальное смесь из земли, соплей, свиного жира, соляры и копоти.. Он никогда не мылся, никогда не стирал форму, не менял портянок и вообще не раздевался. Бушлат - сальная тряпка. Кирзачи убиты до состояния дореволюционных галош и болтались на ногах, как покрышки от "Белаза".
Выглядел Пиноккио лет на девяносто. Городской, но по нему этого не скажешь. Такой маленький поросший мхом дед Макар. Улыбка как у резных фигурок деревянного зодчества: хитрый деревенский старичок с секретом за полметра.
Лыбился Пинча постоянно. Даже когда было совсем не до смеха. Никогда ни на что не жаловался - всегда был всем доволен.
Он был просто воплощением наивной простоты. Первозданной глупости. Такой Форест Гамп смоленского разлива.
Видимо поэтому с ним никогда ничего не случалось. Бог хранит детей и дураков.
Он выделывал такие штуки, которые не сошли бы с рук никому, даже самому шаристому солдату. Он должен был погибнуть или как минимум остаться без ног в первые же двадцать минут войны. Но не получил даже царапины. Он спал на броне, скрестив на груди руки и свесив задницу за борт, и ни разу не свалился под колеса. Он разбирал все взрывающееся не имея ни малейшего представления об его устройстве - расковыривал штык-ножом ("Гы... Как оно интересно тут все устроено") - и ничего не взорвалось у него в руках. Он заходил на минное поле, как в собственный сортир, даже не подозревая об этом, и возвращался обратно ("Гы... Классно нагадил!"). Он мог отправиться ночью на мародерку за пять кварталов и вернуться с банкой варенья. Он даже ни разу не наложил на растяжку, хотя должен был сделать это неминуемо.
Он... Да он все!
Однажды во время ожесточенной бэтэрной перестрелки Пиноккио все с той же с блаженной улыбкой дурочка вылез из окопа и в полный рост отправился за жратвой. У него по распорядку был обед. Если снять такой кадр в кино, Спилберг повесится. Только представьте - спасти рядового Раяна. Высадка на побережье. Всеобщее мочилово. И тут с левого края экрана появляется лыбящееся чудо в разношенных кирзачах, пидорке по самые глаза и с двумя ведрами, со словами "Гы...стреляете, да?" проходит через весь экран (секундное затишье, обе стороны офигели) и исчезает в правом краю. И дальше опять мочилово.
Чувство страха и самосохранения у Пиночета отсутствовало напрочь.
Горы. Сакля убитого пастуха. Жалкое дряхлое строение, земляной пол, слепое окошко затянуто чуть не бычьим мочевым пузырем. Четырнадцатый век. Пинча дневалит по теплу у печки. В полусне собирает с земли какие-то щепки-опилки и кидает их в огонь. Все остальные спят.
Ну, конечно:
- Гы... Вставайте, пацаны, я кажется пачку патронов в печку кинул, - добрая всепрощающая улыбка.
Взвод моментально на полу. Пинча лыбится на табуретке у открытой дверцы.
- Придурок, ложись!
- Гы...
Сел на корточки. Стал только выше.
Всю глину из печки повышибало к хренам собачьим. В него, конечно, ничего не попало.
На улице - навес в продолжение сакли. Под навесом куча саксауловых (или как там его) бревен. Квардатные такие, и твердые, даже железо еле берет - пилить невозможно. Место для фишки идеальное - обзор во все стороны, сам бревнами саксаула, которые и ПТУРс не возьмет, укрыт полностью. Проворонить или оказаться подстреленным просто невозможно.
Через два часа дверь выбилась мощным ударом ноги комбата. Комбат - черная туча. В зажатом кулаке за ухо волочет Пинчу. Тот даже ногами не перебирает. Лыбится.
- Совсем охерели твои солдаты! - это взводному. - "Часовой-часовой! Часовой-часовой!" Тишина. Батальон в ружье, гранатометный взвод вырезали! А он, сука, лег на поленницу, его снегом засыпало - бревно-бревном. Если бы не пернул, никогда бы и не нашел!
О, да... О, блин, да! Так, как умел портить воздух Пиноккио, не умел никто никогда за всю историю Земли со времен её сотворения. Химическую войну я переживу теперь точно. Мне даже противогаз не нужен. Иммунитет, как у слона.
Взводный у нас был за два метра и очень любил пожрать. Почти как Пиннокио. Они с ним даже закорешились как-то на этой почве. И взводный велел Пинчеру приготовить ужин - в горы нам выдали сухпай на пять суток. Пинчер взял самый большой казан, развел самый большой костер и за один раз сварил всю гречку со всем жиром, маслом, тушенкой и гороховым концентратом. "А чего тут есть, товарищ лейтенант, мне и одному мало ..." Пришлось грабить борт со жратвой.
Там же послали его на растопку в найденную на склоне баню. Через пару часов спохватились - что-то долго нет. Пошли искать тело. Нашли. В бане. Жара градусов сто тридцать. Дышать невозможно, ноздри заворачиваются. На полке в бушлате, кирзачах и все той же пидарке на глаза... спит, сука! Даже не вспотел!
При этом он Пиноккио был абсолютно беззлобен. Добр и безотказен точно так же, как и глуп. Его никогда не били да и не сердились на него по настоящему. На него просто невозможно было сердиться.
Не помню с какого бодуна у нас как-то зашел разговор о национальностях.
- Я русский.
- Я карел.
- Я хохол.
- Я мордвин.
- А я итальянец...
- ?????
- Гы... Деревянный...
Я думаю, что на гражданке он очень быстро стал мультимиллиардером. Например, выиграл Джек-пот в автоматах. Или нашел вексель Вексельберга. Или на даче сажал картошку и откопал иридиевую жилу. Но так и не понял, что произошло. И раздал все деньги тем, кто просил.
Или просто купил эшелон мороженного и смолотил его за полдня - Пинча может.
А сейчас он по-прежнему идет по жизни с довольной лыбой, не задумываясь ни о прошлом ни о будущем.
И просто живет.
Уникальный солдат. |
|
|
| Очередной рассказ Аркадия Бабченко |
[May. 11th, 2009|10:14 pm] |
***
МУХА
Муху я не помню. Совсем. Мы не могли не встречаться - он был в девятой роте, во взводе Короля, который стоял на отшибе, а я через день тянул к ним связь, меняя аккумуляторы на станциях и проверяя настройки, и подолгу задерживался, попивая чай или просто болтая. Их было шесть человек - Славка, Король, молодой, Вася-сапожник, Шишигин и Муха. Наверняка мы разговаривали и курили вместе - я просто не мог не видеть его.
( Read more... ) |
|
|
| Аркаша наваял рассказ |
[Apr. 16th, 2009|05:24 pm] |
Сапожник
Стрельба вызывает физическую тошноту. Выстрелы противны; звуки и толчки цепляют за каждый нерв и отдаются в каждую клеточку. Организм хочет только одного - тишины, тишины... покоя... И ты, словно контуженный, хватаешься за голову, зажимаешь уши руками - не надо больше стрелять!
Тонко настроенная психика перегорает быстрее. В идеале у солдата должна быть только лобная кость и мозжечок, чтобы на команду "фас" реагировать*. Но и у таких людей в конце концов начинает сносить кукушку. У кого раньше, у кого позже, но - всегда.
Все, кто попал на войну в один заезд с тобой, тоже дошли до этой стадии. Все хотят только одного - тишины. Это становится навязчивой идеей, массовым психозом. Убийство - отвращает. И развращает. От него устаешь.
Но тишины не бывает. Люди выбывают. Приходит пополнение. Оружие оно держит в руках впервые и впервые его с этим оружием никто не контролирует. Пополнение начинает стрелять. По веткам, по банкам, по окнам, кидать гранаты, ставить и рвать сигналки, пробовать броню бэтэров на прочность, СВД на пробиваемость и выстрелы РПГ на дальность полета.
До тех пор, пока не узнают на себе, что и как может пробить снайперская винтовка Драгунова и что может сделать граната РПГ с человеческим телом.
Тогда они становятся как мы. Осунувшиеся чумазые черти с бездонными глазами. Перестают хвастаться оружием, закидывать его на плечо или вешать на шею, скрестив на стволе руки.
Магия оружия спадает - оно становится просто оружием.
Настоящего солдата всегда можно отличить по тому, как небрежно и естественно он держит автомат. Стволом вниз за рукоятку, словно крестьянин мотыгу, или просто повесив на плечо. Перестает его замечать, как обычный человек не замечает свою руку или ногу.
Стрелять ты начинаешь только по необходимости. Потом только по крайней необходимости. И, даже видя врага, лишний раз не нажимаешь на курок - хрен с ними, пусть уходят. А то опять кого-нибудь убьет.
Враг ведет себя так же.
***
Меховые ботинки из коричневой кожи развалились совсем, подошва оторвалась до самой пятки и носить их стало невозможно, даже замотав бинтами из индивидуального пакета.
Разбираться с обувкой было некогда - ротный успел перебежать через двор а меня, его персонального связиста, снайпер поприжал за трансформаторной будкой. Сидел я там недолго, снайпер оказался говенный, ковырял стену дома напротив, и меня в итоге проворонил.
Но потом весь день до темноты пришлось таскаться за командиром, который выбирал позиции отделениям, а затем еще и проверять связь каждого отделения с ротой. Ночью, когда я достал ногу из снежной каши, она была почти фиолетового цвета. Фактически я стоял в снегу. Было градусов пять мороза.
Обувь на войне - третий пункт по важности после боеприпасов и жрачки. Даже, пожалуй, второй. Без еды человек может обойтись несколько дней, без обувки - нет. Если ступня изранена, теряешь возможность быстро реагировать на изменяющиеся обстоятельства. Перебегать, вскакивать, падать. Даже банальные мозоли - это вопрос жизни и смерти.
Ноги стачиваются в момент, за полчаса. В учебке, пока кожа не загрубела до сантиметровой толщины, я заработал 18 мозолей на правой ноге и 13 на левой. Две из них под ногтями. Ногти отвалились. Один до конца не восстановился до сих пор.
Три или четыре месяца я практически не мог ходить. А казалось бы - всего-то мозоли.
Кирзачи - штука хорошая, но носить их надо уметь. Сначала сбривают волосяной покров, потом эпителий. Кожи может не быть от колена до ногтей, полностью. Да и за сутки в снежной каше кирза все-таки промокает. От этого она стягивается, промерзает, и примерзает изнутри к портянкам, которые тоже превращаются в лед, а за ними начинают неметь пальцы. Пока сапоги не прогреешь, их уже не снять.
В подвалах шестого микрорайона мне удалось найти берцы, хорошие, югославские, прошитые и пропитанные, мечта, а не обувка. Но берцы оказались сорок четвертого размера, а у меня сорок пятый.
Ботинки были дорогие, я привез их еще из дома. Выбросить их было кощунственно, засунул в сидор и закинул в бэтэр. Сам перелез в кирзачи.
***
Война не делает человека лучше или хуже. Она лишь снимает все напускное, всю шелуху, и оставляет ядро. И сразу видно, гнилое оно или нет. С человеком не надо разговаривать, чтобы понять кто он. Это определяется сразу, по трем шагам.
Ценность человеческой жизни не абсолютна. Она ценна только тогда, когда готов отдать её за других. Во всяком случае, на войне. Полезешь ты за мной под огонь или нет? Значение имеет только это.
Выбор может быть только осознанным. Никто никого ни о чем не просит и не заставляет. Война постоянно находится в точке экстремума. Каждое действие имеет конкретные последствия. Ты просишь человека подвинутся, а через секунду ему в лицо попадает железом.
Никто не скажет - ты пойдешь первым. Могут спросить: пойдешь? Или наоборот -первым пойду я.
Тех, кто не готов, не чмырили и не били. Их просто вычеркивали. Они становились никакими - ни в минус ни в плюс. Пустое место. Взводу от них ни тепло, ни холодно. Минус еще один боец в подразделении. Жаль, конечно, но что поделать.
Вася-Сапожник был из нашего заезда, самого первого. Откуда он родом я не помню и фамилии не знаю совсем, а вот лицо в памяти осталось - продолговатое, тонкой работы, одухотвторенное и умное, с большими глазами. Был Вася полутора метров ростом, тих, безотказен, податлив, аккуратен и добр.
Но при этом надежен. У него на лбу было написано - сдохнет, но не бросит.
Эту простую суть войны он понял как-то сразу и сразу её принял. И это принятие было осознанным, оно читалось в его глазах. Более того, он смог сформулировать её для себя в словах - а это уже редкость.
До войны Вася действительно был сапожником. Профессия, необходимая в армии как воздух и столь же редкая, как человечность. Собственно, за все мои войны и службы, а сменил я семь, что ли, частей, Вася был единственный, кто умел тачать сапоги профессионально.
Об этом в батальоне знали все и все тащили ему свои кирзачи, кроссовки и берцы. Вася не отказывал. Денег за работу не брал, но когда подносили бакшиш, не кочевряжился.
Работал он с удовольствием. Я не могу понять, что здоровского он находил в ковырянии в чужих башмаках, но это было - евоное, Васино. Мир. Башмаки возвращали его обратно в ту жизнь, перекидывали мостик между прошлым и будущим через яму, именуемую войной, и соединяли их дратвой, как подошву с берцем, не давая сойти с ума окончательно.
Этой своей уверенностью в будущем он выделялся среди нас, у которых было только прошлое. У него и крыша-то начала ехать позже всех.
В сидоре он постоянно носил шило и дратву. Где взял не знаю, в Грозном ремонта обуви я не видел ни разу, но Вася, видимо, раскопал где-то ларек.
***
Мы сидели во дворе частного дома в Грозном. Бэтэр, заложенный какими-то глиняными лепешками по самую башню, стоял возле забора. Мы пили чай. За столом. На свежем воздухе. Нам было хорошо. Война заканчивалась. Даже охранения не выставили. Даже в бэтэре на связи никто не сидел.
Обычный двор обычной дачи, какая была, наверное, у каждого из нас. Снег сошел, солнце выползло из низкого хмарого неба, начиналась весна. Славка, контрактник, рассказывал что-то из своей прошлой жизни. В целом все было тихо.
Я слазил в бэтэр, достал ботинки, протинул Васе: "Сможешь?". Он покрутил их в руках, и ушел штопать в дом.
Выстрелы раздались совсем рядом и очень громко.
Сука, только не сейчас... сволочи...
Обернувшись, я увидел, что стрелял Вася. Это было странно. Потому что Васю стрельба угнетала, по-моему, больше всех. А тут он стоял и просто палил в небо. Одиночными.
Я взял автомат. Поднял его в вытянутой руке. Затем стал стрелять в стену рядом с Васиным коленом - в метре-полутора:
- Вася... не надо... больше.... стрелять... Не надо... больше... стрелять... Вася!
Дом был бедненький, стена саманная, и то, что пуля уйдет в стену, а не даст рикошета, я знал наверняка. Стрелял без боязни.
Вася замер. Стоял не двигаясь и смотрел на меня. Даже когда я перестал стрелять, он стоял и смотрел. Лицо его было растеряно и... в общем, он не мог поверить, что такое произошло. Что-то у него там закоротило в башке в этот момент и Вселенная рушилась в его глазах.
Я не стал вдаваться тогда в подробности. Положил автомат и сказал:
- Вася, я тебя прошу, не стреляй больше. Ты что, не настрелялся еще?
- Я проволоку хотел сбить, - Сапожник указал стволом на натянутую между домом и гаражом проволоку для лозы. - Твои ботинки нитью не взять.
Он опустил автомат и ушел в дом - все также, ничуть не изменившись, своей неторопливой, какой-то библейской походкой, слегка опустив голову и не выделяясь на местности.
***
"На войне с человеком происходит то же самое, что с женщиной во время аборта - рвутся логические связки". Артем Боровик.
Я только через девять лет понял, что тогда произошло.
Стрелять в метре от чьего-то колена, пусть даже зная точно, что не заденешь, совсем не то же самое, когда стреляют в тебя, пусть и в метре.
С точки зрения Васи я стрелял в Васю.
Логические связки у него порвались в тот момент.
***
Из Чечни я уехал четвертого апреля. Васе оставалось служить еще около года. Наш полк переформировали и он влился в состав 72-го полка 42-ой дивизии в Калиновской.
Я хотел бы извиниться перед ним, но не знаю о нем ничего, кроме имени и довоенной профессии, хотя мы и согревали друг-друга несколько недель теплом собственных тел.
Я надеюсь, с тобой все в порядке, Сапожник.
Спасибо за ботинки.
Извини.
***
Ботинки Сапожник сделал так, что они не пропускали ни капли.
*Денис Бутов |
|
|
| Орхан Джемаль. Хроника пяти дней. |
[Jan. 24th, 2009|02:58 pm] |
***
Прочитал я уже целиком и не на бегу репортаж-книжку Джемаля. После Аркашиного материала (http://www.navoine.ru/articles/yuzhnaya-osetiya/347), пожалуй, это лучшее, что написано участником-журналистом и по горячим следам. Джемаль более отстранённо пишет, более сухо и с юморком. От рассказа у Джемаля не выворачивает наизнанку и нет такого ощущения ужаса войны как таковой. Работа и работа. У Аркадича же больше эмоций, личных размышлений и несёт войной. Но прочитать Джемаля надо обязательно. Да и фоток в книге много. Потом кое-какие отрывки отдельно выложу, они того стоят.
***
А ещё вот какую классную фотку Аркадича нашёл в книжке у Джемаля :-)
|
|
|
| Фэнтэзи о войне на тему «Чечня» |
[Dec. 3rd, 2008|01:46 pm] |
Рецензия на книгу Владимира Маканина "Асан" о Чечне. Автор рецензии - мой друг и коллега по работе с Альманахом, военный жруналист и писатель, Аркадий Бабченко. "Асан", как известно, стал победителем национальной литературной премии "Большая книга" в этом году.
___
"...Жаль, что уже практически естественно место национальной трагедии заняла снятая или написанная об этой трагедии фальшь. Жаль, что эта фальшь получает премии, пропагандирующие себя именно как национальные.
Что мы осмысляем (и осмысляем ли) и что мы хотим осмыслить из своего прошлого? Хотим ли мы его знать или по-прежнему хотим питаться своими же сказками? Хочет ли моя страна знать, как именно и за что именно погибали люди? Или предпочитает думать, и те и те погибали за соляру? Война – это купи-продайка? Или это все же было столкновение двух взаимоисключающих систем мировосприятия? За что она вручает премии? За выдумку или правду?
Даже если отвлечься от фактологических неточностей, то почему-то никто не говорит о том, что написан роман слабо. Левой ногой за два часа. Язык бедный, текст – сырой.
Жаль, что событием культуры становится событие, а не культура. Жаль, что обсуждается не произведение, а его эквивалент в виде самой дорогостоящей премии..."
___
Полностью:
Фэнтэзи о войне на тему «Чечня».
Говорят, что для появления настоящих книг о войне требуется от десяти до двадцати лет после её окончания. Именно такое время нужно стране на осмысление того, что же с ней произошло.
О Чечне написано уже не мало. Более того, уже появились настоящие писатели, составившие пласт новой «окопной прозы» моего поколения. Это и Денис Бутов, и Влад Исмагилов, и Анатолий Ягодин, и Игорь Мариукин, и Виталя Скворцов… И еще десять-пятнадцать человек, создавших пронзительные, яркие и талантливые произведения. К сожалению, присутствуют они пока только в Интернете и явлением не стали. Как не нашли пока еще и своего большого читателя.
На этом фоне «Асан», безусловно, стал событием. Премии за произведения о чеченской войне вручаются не часто.
Однако, начав читать, уже на первой странице, споткнулся о ляп. Затем еще один. Затем еще и еще…
На десятой просто закрыл книгу.
( Read more... )
***
Собственно, чем больше я смотрю на всякие большие литературные премии и конкурсы, на которые мне смотреть необходимо в силу попытки вывода Альманаха на более обсуждаемый общественный уровень, т.е. для прорыва информационной блокады, то тем больше поражаюсь. Такое ощущение, что есть банда маргиналов от "литературы", которая захватила вышку с рупором и оттуда вещает какие-то им одним интересные вещи, называя их "национальными". В полном отрыве от мира и от самой литературы. Впрочем, ничего нового под луной.
***
Прочие отзывы:
http://ir-ingr.livejournal.com/379016.html
http://timur-aliev.livejournal.com/286172.html.
http://timur-aliev.livejournal.com/287113.html
http://www.fontanka.ru/2008/12/01/087/ |
|
|
| Грузия-200 |
[Aug. 14th, 2008|08:09 pm] |
Репортаж Аркадия Бабченко для "НГ"
"Головы не поднять. Под таким огнем я еще не был"
Из Владика в Южную Осетию поехал 10 августа с добровольцами. Человек 150 на нескольких автобусах. Автобусы курсируют постоянно, туда везут добровольцев, хлеб и главное — воду, оттуда — женщин и детей.
Добровольцев меньше, чем можно было бы ожидать.
Ходили слухи, что дорога на Цхинвали перекрыта, но это оказалось не так. Пропускают всех, ни о чем не спрашивая — лишь бы был паспорт. Единственный вопрос — есть ли оружие. Не для того чтобы отобрать: обратно с оружием уже не выпустят.
Начиная от Алагира, дорога забита военной техникой. Идет 58-я армия. По-моему, вся. Колонна растянулась километров на шестьдесят, если не больше. Много поломавшейся техники. По дороге насчитал штук десять перевернувшихся машин. Все как обычно — техника в говенном состоянии.
( Read more... ) |
|
|
| Главный пост недели!!! |
[Aug. 14th, 2008|12:25 am] |
Уфф, я буду требовать в аду увольнительную...
***
Война в Южной Осетии: 89 фотографий Аркадия Бабченко
Представляем вашему вниманию репортаж Аркадия из зоны боевых действий. Напомним, что он из Владикавказа добрался до Джавы, затем до Цхинвала, участвовал в качестве военкора в штурме Земо-Никози, затем проследовал с батальоном «Восток» в направлении Гори и уже на пути туда вернулся на вертушке с ранеными.
Короткие заметки Аркадия о 4 днях на войне можете прочитать здесь: http://www.navoine.ru/forum/viewtopic.php?t=111
Пока мы представляем только фотографии. В сентябрьском номере Альманаха «Искусство Войны» выйдет полный материал Аркадия. Пока задавайте вопросы на форуме Альманаха.
Огромная просьба, когда будете выкладывать их где-либо в сети, упоминайте не только авторство Аркадия Бабченко, но и то, что они принадлежат Альманаху «Искусство Войны» (http://www.navoine.ru). Вы сделаете по-человечески доброе дело, если о нашем ветеранском издании узнает как можно больше людей.
Мы думали, стоит ли размещать все фотографии, и решили не делать исключений. Здесь вы увидите войну, как она есть.
ВНИМАНИЕ: тяжёлые кадры раненых и убитых!
(15 мегабайт)
Ссылка:
( Read more... )
***
PS. Отдельно для ЖЖ-стов. Ребята, смотрите не только линк со ссылками на фотографии с войны, но полазьте по нашему сайту (http://www.navoine.ru), по всему форуму. Мы делаем не самое плохое дело в жизни. Думаю, вы узнаете много нового для себя. Почитайте выложенные тексты ветеранов, почитайте о жизни нашего издания, залезьте в архивы номеров, в рубрику вкладок и обложек книг. Просто мы хотим, чтобы вы знали, что мы есть. Читайте. |
|
|
| Аркадий Бабченко. Русский. |
[Nov. 15th, 2007|12:21 pm] |
Русский (эпизод Чеченской войны)
Из подъезда навстречу выходят двое. Русские. Старуха и дед с кривой ногой.
-- Ребята! - кричит дед, и падает на колени. Я не знаю как передать его дальнейшие движения - идет на коленях, ползет, волочется по снегу - в общем, перебирается в нашу сторону, вытянув вперед руки, и не переставая кричит:
-- Ребята! Русские! Родные! Пришли! Ребята!
Больше дед ничего сказать не может. Подползает к нам и начинает всех подряд обнимать за ноги, тыкается в штанины лицом, словно собачка или ребенок, который нашел своих родителей.
-- Ребята! Пришли, миленькие! Пришли, родимые! Ребята! Не уходите больше! Не уходите! Ребята!
Старуха тоже плачет, она целует всех по очереди, её слезы холодят кожу.
-- Ребята! - кричит дед. - Они каждую ночь приходили! Семь раз выводили меня расстреливать! Они меня пытали! Ребята, не уходите!
Дед ломается в крике напополам, падает в снег и рыдает. Он в полной невменяемости. Это сложно описать, если сам не видел. Человек годами - годами! - жил в постоянном ожидании расстрела. В тотальном ужасе. В пытках. И теперь все эти годы выплескиваются из него одномоментно.
Концентрация безумия войны.
От меня опять уплывает ощущение реальности. Не может этого быть со мной, москвичом, бакалавром юриспруденции по гражданскому праву, в европейской стране двадцать первого века. Ну, не может! Это кино такое. Хроника Великой отечественной. Освобождение Белоруссии. Освенцим. Но это не со мной. Не здесь. И не сейчас.
Похоже, все испытывают примерно то же самое. Никто не говорит ни слова. Никто не наклоняется и не поднимает деда. Мы тупо стоим и смотрим, как он кричит под ногами и цепляется за штанины. Это не человек - сгусток страха и истерии.
В такие секунды очень остро осознаешь свою собственную... уязвимость, что ли. В общем, понимаешь, что ты не центр Вселенной. То есть, ты это понимал и раньше, а теперь ты это ощущаешь. Ощущаешь каждым атомом своего мочевого пузыря. Превратить в животное можно любого, вопрос лишь времени и желания и ты, оказывается, ни хрена не исключение. Калибр пять сорок пять - это так слабо. Ни в коем случае не попадать в плен.
- Ребята! Русские! Родные! Не уходите больше!
-- Мы не уйдем, отец, - говорит Игорь. Он берет его за плечи и пытается поднять, но старик уже не может стоять. У него больше нет сил - не физических сил, моральных. Человек ушел из его тела, а на его место пришел инстинкт - увидел людей, не вздумай стоять прямо.
-- Не отец я вам, ребята! - кричит он. - Мне двадцать семь лет всего! Двадцать семь!
Этому старику двадцать семь лет...
Мы остаемся с ним недолго, всего несколько минут. Он рассказывает, что выжил только потому, что осколком перебило колено, оно срослось криво и он почти перестал ходить самостоятельно. Поэтому боевики не брали его, как мусор, на рытье траншей и не расстреляли. Старуха - его мать. Хотя выглядят они почти одинаково. Что едят и чем живут вообще он и сам не знает.
Самое паскудное, что с нашим приходом в жизни этого человека не изменится ничего. Мы сейчас уйдем. И все. Русские в ста метрах справа, в ста метрах слева, в ста метрах спереди и в ста метрах сзади, но его подвал все равно принадлежит бородатым отморозкам. Наш взвод обозначает линию фронта только в его голове, и тыла как не было, так и нет.
Не знаю, что с ним стало. Выжил он, или его добили. И если выжил, то сколько прожил после нас. Мне кажется что все равно - недолго.
 |
|
|
| Кода |
[Oct. 6th, 2007|07:49 pm] |
Этим завершаю выкладывать цикл рассказов моего друга, Аркадия Бабченко.
Он там ещё что-то ваяет, но пока не для публичного показа. Через какое-то время начну выкладывать рассказы своего другого товарища-"чеченца".
А пока:
Кода
Я люблю тебя, война.
Люблю за то, что в тебе моя юность, моя жизнь, моя смерть, моя боль и страх мой. За то, что ты меня научила, что самая паскудная жизнь в тысячу раз лучше смерти. За то, что в тебе еще были живы Игорь, Пашка, Замполит... Ты моя первая женщина, моя первая любовь. Прошло много лет, но никого я не могу полюбить так, как тебя. В восемнадцать лет я был кинут в тебя наивным щенком и был убит на тебе. И воскрес уже столетним стариком, больным, с нарушенной психикой, пустыми глазами и выжженой душой.
Ты навсегда во мне.
Мы с тобой - одно целое. Это не я и ты, это - мы. Я вижу мир твоими глазами, меряю людей твоими мерками. Для меня больше нет мира. Для меня теперь всегда война.
И я больше не могу без тебя.
В первый раз ты меня выплюнула живого, отпустила, но я не смог один, я вернулся к тебе.
Когда-нибудь, лет через тридцать, когда русским можно будет ходить по этой земле без оружия, я снова вернусь. Приду на то место, где ползал голодным в болоте, где кормил вшей, и туда, дальше, где штурмовал Грозный, и потом, на сопку, где погибли мои подаренные тобой братья, упаду на колени, поглажу пропитанную нашей кровью теплую плодородную южную почву и скажу... Что же я скажу?
Ничего, кроме как:
- Да будь ты проклята, сука! |
|
|
| Ночью каждый тащит свой чемодан сам |
[Sep. 10th, 2007|10:42 pm] |
Аркадий Бабченко
Ночью каждый тащит свой чемодан сам
Когда ты, торчащий на балконе третьего этажа по самый пояс, замечаешь зеленоватое свечение в окне второго этажа дома напротив, расположенном в сорока-пятидесяти метрах от тебя, и понимаешь, что это снайпер разглядывает твой затылок в упор - в организме появляются странные ощущения.
Во-первых, ты понимаешь, что ты мудак. Даже не так, не "мудак", а - МУДАК. И еще, как ни странно, ты успеваешь понять, что слово "МУДАК" - это последний электроимпульс в твоем мозгу, когда его разобьет пуля.
Сейчас это все это ложится в долгие слова и долго читается, и время, которое вы затратили на прочтение первого абзаца сейчас, соизмеряется с тем временем, которое ушло на то, чтобы этот первый абзац взорвался в моей голове тогда, примерно так же, как пятьдесят семь томов сочинений Ленина вот с этой вот точкой: "." Все это мгновенно. Тысячные доли секунды. Даже состязания бобслеистов за тринадцать сотых - танец криогенно замороженных улиток.
Невропатологам это было бы очень интересно - скорость восприятия мира на мушке. Я, пожалуй, даже соглашусь с тем, что суслик чувствует импульс охотника и успевает спрятаться в норку прежде, чем охотник решит - убивать ему суслика или нет. Юрк - и только удивленные глаза над стволом - чем же я себя выдал?
Мыслью. Импульсом. Я за эти две тысячных увидел и просек того чеха до самых кишок. Успел узнать его мысли, семью, предыдущую жизнь и представления о собственной смерти, его характер и раздражения. Я узнал, что ему было лет двадцать семь - тридцать, у него была короткая аккуратно подстриженная борода, чистая повязка на голове, умные глаза, он был поджар и одет в спортивный костюм. И это был не наемник - он приехал в Чечню из России специально, чтобы воевать за независимость своей родины. Идейный мужик, короче.
Через две тысячных - это мгновенно, сразу, но про мудака я все же успел понять, и чеха успел увидеть тоже, хотя это даже не отразилось в моих зрачках - импульс от мозга до глаз еще не дошел, он еще по дороге, и если бы в этот момент кто-то наблюдал бы меня со стороны, глядя мне прямо в глаза, он так и не узнал бы, что я понял все!
Так вот, самое удивительное, что этих двух тысячных тебе хватает еще на одну мысль: "не выстрелил". И в башке твоей тут же начинается вторая стадия: что-то лопается - мозги наверное - и кипяток мгновенно обдает тебя жаром, течет по жилам, и из ушей по плечам и спине в сапоги. Звон в ушах и кровь в глазах, давление такое, что перепонки надуваятся пузырями и торчат из ушей. Все красное. Это как раз тот внезапный страх, когда ты не цепенеешь от ледяного ужаса, как под минометным обстрелом, а наоборот - кровь вскипает от адреналина и бешенство застилает глаза - заорать, лопатку наперевес и вперед крушить головы! Ты готов и можешь свернуть горы, опрокинуть дом плечом, порвать двести чертей и разломать напополам планету!
Все это я прочувствовал, понял и узнал за то короткое время, пока глаза мои даже не закончили еще движение вправо вниз, куда я собирался посмотреть.
Что бы вы сделали в такой ситуации?
Что сделал я? Я нагнулся еще ниже, чем собирался - почти перегнулся через балкон - и посмотрел туда, куда хотел посмотреть - вправо вниз. И не просто посмотрел, а вглядываясь и вслушиваясь. Пожалуй, даже слишком демонстративно и нагло - сейчас я это понимаю. Но тогда я не слетел мешком с этого балкона, как висел - пробитой башкой вниз.
Не заметив ничего подозрительного (точнее сделав вид, что "не заметив ничего подозрительного") я втянулся обратно на балкон, тихо-тихо потопал ногами для сугреву, пару раз крутнул торсом, а потом вдруг достал сигарету и закурил.
Это было неожиданно даже для меня. Но сработало. Он не выстрелил Он не просек, что я его просек. А у меня появился плюс в том, что он считает меня за полного придурка.
Закурил я, конечно, не на виду у всей Чечни, не переигрывая, а так, как курит часовой, когда запалиться никак нельзя, но терпеть уже сил нету, да и возможность вроде позволяет - в рукав, накрывшись полой бушлата.
Сигарета дала мне возможность присесть за стенку балкона - вроде как спрятался подымить. Уйти я все равно не мог - он должен был видеть свечение затяжек. Но подумать пару минут - вполне.
Итак, что мы имеем. Балкон, меня на балконе, снайпера в доме напротив, мое знание о нем и его незнание о моем знании, и если я сейчас встану из-за стеночки и продолжу наблюдать, как ни в чем не бывало, он не будет стрелять как минимум еще пятьдесят пять минут.
Почему пятьдесят пять? Расклад простой. Чехи всегда приходят после темноты, часов в одиннадцать-двенадцать. Это мы уже знаем точно, это их тактика - после наступления темноты группы занимают первые дома от наших позиций, всю ночь наблюдают, а с рассветом дают один - два залпа из граников и уходят. Сейчас - три ночи. Значит, сидят они там уже часа три-четыре. Соответственно, знают всю нашу смену фишки - двенадцать, два, четыре и шесть. Я зашел на фишку в два, значит смена у меня в четыре. Значит, уйти с балкона я могу только в три пятьдесят, чтобы разбудить Шишигина и затем снова вернуться на балкон на пятнадцать минут до его прихода. Если я даже с тем же каменным лицом, которое мне удалось сохранить при хлещущих из башки кипящих мозгах, повернусь и уйду с балкона, ковыряя в носу и покуривая, то не дойду до двери из комнаты. Он меня снимет.
Можно конечно, тихонечко лечь на пол и поползти - в таком случае он меня, конечно, не достанет. Но здесь в дело вступает вторая беда.
Гранатометчик. С ним - гранатометчик. Это обязательно. Потому что ходят они по двое - по трое. Поэтому если вспышки моих затяжек на балконе сейчас прекратятся, следующий шаг - граната в окно, где спит все мое отделение, а потом вторая граната в окно той комнаты, по которой я буду ползти. Это уж по-любому.
Здесь, пожалуй, надо сделать отступление и расписать всю диспозицию - как я оказался на этом дурацком балконе, как мы оказались в этой дурацкой квартире всеми окнами во фронт, почему окна нашей спальни лишь завешаны одеялом и светятся, как Манхеттен, и почему я не могу шепотом позвать моих долбогрызов товарищей и всем потихоньку не слинять из этой квартиры на пятый этаж и не вмазать из всех стволов и из "Шмеля" по этим мудяцким окнам в доме напротив.
Часов за восемь до этого роте на ночь нарезали три одноподъездные девитиэтажки, стоящие друг за другом. Нашему отделению досталась средняя. Спереди было отделение Шепеля, сзади - Игоря, что ли. Мы вроде как оказались в тылу - спереди наши, сзади наши, справа наши, слева - улица и за ней полукилометровый пустырь, не подобраться. Поэтому квартиру выбирали не по науке, а по комфортабельности. Остановились в двухкомнатной на третьем этаже, с огромной кроватью, паркетом на растопку и уже установленной чехами паршивенькой печуркой. Завесили окна одеялами, вывели трубу, натопили. Ташкент. Красота. "Астория"
Но с наступлением темноты отделение Шепеля почему-то снимают и перебрасывают вправо. Мы оказываемся первыми. Все окна кваритры во фронт, печка кочегарит на всю Чечню, шумели мы не таясь - впереди то наши были!, ночь, жопа. Искать другую квартиру уже поздно, надо просто сваливать наверх и сидеть всю ночь на фишке без тепла и печки.
В отделении на тот момент были постоянные терки. Мы не были единым целым, не были единым механизмом. Мы с Шишигиным были вроде как вдвоем. Король еще с одним контрабасом, Славкой, тоже вдвоем. Еще один дух. Вася-сапожник вообще вроде как сам по себе. В общем, говенное отделение, что там говорить. Обреченное. Отделение мудаков. Все время срались. Жили на ножах, ссоры вспыхивали как спички. За оружие хватались постоянно. А началось это с Короля. "А, по хрен" - это был его девиз. Пацаны, надо сменить квартиру. А, похрен...
Пришел ротный, привел саперов. Сказал Королю дать людей. Я вызвался сам. Протянули маскхалат. Часа полтора ползали по снегу, ставили растяжки с "монками". За несколько домов перед нами взлетела осветилка. Саперы попадали. Я остался стоять, только шагнул на всякий пожарный за дерево - вы чего, мужики, это ж наши! "Какие наши, придурок..." зашипел ротный. Стало жутко. При каждой ракете тыкались мордой в снег. Стали постреливать - но еще не по нам, правда. Совсем обнаглели, суки...
Эти полтора часа войны были одними из самых запомнившихся. Было действительно страшно. Образовалась какая-никакая линия фронта. Чехи - вон они, впереди. И драпать не собираются. Пока саперы еще ползают, нас вроде много, но сейчас они доставят свои "монки" и уйдут...
Когда саперы ушли и я вернулся, то отделение... лежало в кровати. Никто попросту не захотел уходить! И как мы с Шишигиным их не материли, никто не стронулся с места.
Вместо этого они забарикадировали дверь, полудурки.
Тут надо сделать еще одно отступление. Днем, когда мы устанавливали печку, в окне этого чертового дома напротив показался Берия. Сказал, что в пятиэтажке перед ними ходят какие-то люди с повязками на головах. Спросил, кто такие. Я спросил, какого цвета повязки. Он ответил - белые. Белая повязка на рукаве - отличительный признак федералов. А у этих на башке. Хрен их разберет с местными обычаями. Царандой, наверное, гантамировцы. Берия улыбнулся как-то странно и ушел.
За Берией нужно было приглядывать - парень нормальный, но слон еще. Поэтому бывает притормаживает. Не может еще самостоятельно принимать решения. Однажды он с такой вот улыкой вернулся с фишки, растолкал сменщика: "Фишку запалили. Из граника вмазали. В стену легла. Иди..."
Но чего мне париться - впереди же свои. Шепель - парень шаристый, голова на плечах имеется, сам все сделает как надо. А мы вообще в тылу.
В общем, просрали мы чехов. Даже не то чтобы просрали - просто пока мы с саперами тыкались мордой в снег, а эти друзья судорожно закладывали дверь шкафами, они спокойненько пришли в тот дом, сели у окошка и стали смотреть кино. Имакс-видео. Экран высотой с семиэтажный дом.
Палить фишку в квартире оказалось невозможно - кроме двора ничего не видно.
В итоге я и оказался на этом балконе. А в доме напротив, в сорока-пятидесяти метрах, сидят два чеха - один разглядывает меня в ночник, второй по стволу гранатомета. Если снайпер поймет, что я его засек, он выстрелит. Если я попытаюсь уйти с балкона, он выстрелит. Если... Он выстрелит по-любому, если я сделаю что-нибудь кроме одного - не продолжу палить фишку.
Уйти мы не можем. Вмазать из "Шмеля" тоже - даже если этих накроем первым выстрелом, все равно отходить - а кто даст гарантию, что в том доме нет второй группы? Баррикаду уже не разобрать. Начнем шуметь - выстрелят. По балкону успеет уйти один. Квартира непроходная, ни одна стена не пробита - специально выбирали, для спокойствия.
Никогда не приходилось сидеть на крючке?
"Ночью каждый тащит свой чемодан сам" - любимая поговорка ротного. Он понимал, что если чехам вздумается давануть ночью, то роте кранты. Держать десять домов по пять-шесть человек в доме невозможно. Начнется стрельба у нас - и что? Рации нет, ничего в роту не передашь. Может, это мы со страху пуляем. То отделение, что за нами, ночью из квартиры не высунется - разбежится по этажам занимать оборону. В чужой дом через пустой неприкрытый двор, где тоже поползали саперы, не полезет - глупо. Ночью каждый тащит свой чемодан сам. Рота подойдет? Подойдет, конечно. Минут через двадцать - пока чехи гранатами вмажут, пока в роте сообразят, что это не мы пуляем, пока людей соберут, пока пройдут эти двести метров. Нас уже не будет.
Ротный это знал. Но сделать ничего не мог - не он начал эту войну. И не он обеспечивал роту техникой.
"Ночью каждый тащит свой чемодан сам" - эта война была под таким девизом. Попал в жопу? Что ж. Не повезло тебе парень. Извини, никто не придет. Потому что попросту некому. Это действительно невозможно. В России сто шестьдесят миллионов человек, но наскрести десяток, чтобы вытащить тебя из жопы - почему-то нельзя.
Ночью каждый тащит свой чемодан сам
Без пяти четыре поднял Шишигина. Все ему объяснил. Он принял спокойно, нормально.
Остальным похрен. Баррикаду разбирать отказались - "куда идти... не выстрелят... а, и похрен..." Королю просто влом, Славке и правда по хрен - в Чечню он поехал после того, как его жену и сына насмерть сбило машиной на переходе. Не в себе мужик. Ненавидит всех. Смерти не то чтобы ищет, но терпеть не может. Ему действительно похрен.
Молодой не в счет. Король его задрочил так, что тот уже мало что соображает. Гниет постоянно, на одну ногу сапог не налезает - кожа слезла от колена и до стопы. Сказал ему, чтобы шел в ванную. Он остался в кровати.
Комната для войны у нас была только одна - та самая, с балконом. Без вариантов. Дохлый номер. Воевать нельзя. Но время еще есть - часа полтора.
Решили так - идем с Шишигиным на фишку вдвоем. Шишигин чуть посветится на балконе, чтобы чехи поняли - один по-прежнему на фишке, затем уходит в комнату. Снайпер не должен снять его первым.
Я сижу за углом - меня они видеть не должны, типа спать пошел. "Шмель" наготове.
Первый выстрел из граника стопудово будет во вторую комнату, где спят четверо. Спите, если вам по хрен... Нам-то с Шишигиным нет. Может, еще и выберемся из этой мышеловки, в которую сами себя же и засунули. По хрен же...
Расклад такой - после того, как гранатометчик устраивает подъем-переворот, Шишигин должен засечь комнату, откуда он стрелял - гаденыш не сидит на месте, постоянно передвигается по всему дому. Ходит очень аккуратно, сука, но иногда все же давит ногой стекло, а на таком расстоянии это слышно. Но выше четвертого этажа вроде не поднимается - чтобы уходить было быстрее. Так вот, Шишигин должен засечь, откуда он будет бить и одновременно подавить очередями снайпера - убить, понятное дело, не получится, но задавить он его должен. По-другому никак. Я тем временем бью из "Шмеля" в гранатометчика. Этого придется завалить с первого выстрела, иначе кранты. После этого меняю Шишигина, он бросается разбирать баррикаду и уходим.
Но первым должен выстрелить чех и именно в ту комнату, где спят четверо. Иначе все не имеет смысла.
В пять двадцать, чуть раньше, чем мы ожидали, Шишигин услышал два коротких свиста. Свистел снайпер. Гранатометчик спустился к нему и они ушли. Больше групп в доме не оказалось.
Часов в семь, когда совсем рассвело, мы пошли в тот дом.
Снайпер все время сидел в одной комнате на табуретке. Гранатометчик наверх тоже не ушел, был на кухне - соседнее окно.
На полу кухни валялась взведенная "муха".
Он все же выстрелил. Он выстрелил, просто "муха" не сработала.
"Муху" эту взяли с собой - я хотел разбить её об башку Короля. И еще прихватили печку - на кухне стояла совершенно нормальная солдатская буржуйка. Обратно пришлось лезть через балкон, и когда мы уже спускались по лестнице в подъезде, сработала одна из сигналок, поставленных саперами. Оказалась, что пятиэтажка, торцом стоящая за этим домом, была битком набита людьми с белыми повязками на головах. Это нам уже ротный потом рассказал. Они заскели нас, когда мы перелезали по балкону и захотели взять. Но сработала сигналка, и мы свалили. Печку и "муху" так и не бросили.
В нашем доме долго ржали как безумные. Сидели в обнимку с этой печкой и гоготали. Потом пошли и насрали две огроменных кучи.
Из этого отделения я ушел. Шишигин тоже. Тем же утром он пошел к ротному, сказал что посылает все на хрен и пусть его переводят куда хотят, но в отделении Короля он больше не останется. Ротный вернул его на родную "шишигу" - Шишигин это не фамилия, кликуха. Я его видел потом еще несколько раз.
Молодой загнил окончательно. Последний раз я видел его, как он шел, ковыляя по снегу в своем тапочке в санбат - Король пинками уже погнал его к медикам - а гной по ноге стекал кусками. В роту он больше не вернулся.
Короля перевели на бортовой "Зил", от ненавистной ему должности комода он все же избавился. Я с трудом переносил его, когда встречал. Все вспоминалось, как он привязал гранату к кошке и выкинул её в окно: "Задолбала мяукать, сука..."
Что со Славкой, не помню.
Когда мы виделись, об этой ночи не разговаривали. Все равно они нас убили. Просто муха не сработала. |
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
| |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
ir_ingr's journal